Она была потрясена, когда лысоватый шеф московского бюро CNN, помявшись секунду, воровато оглянулся на томившихся неподалеку коллег из ZDF и «Аль-Джазиры», буквально оттащил Алсу в освободившийся монтажный вагончик и там мгновенно нарисовал расписку на всю сумму. (Деньги Алсу передали, как ни странно, уже через неделю, когда она только собиралась со смехом рассказать маме о своих лопнувших планах по поводу квартиры и машины, — так что во всей этой истории Замалетдинова оказалась единственным человеком, оставшимся в несомненном выигрыше, и что самое неправдоподобное — благодаря только своему мужеству и профессионализму.)
Гильфанов, отогнав оперативника с видеокамерой, разглядывал убитых террористов недолго. Касаткина он узнал сразу, несмотря на размолотые пулями челюсти. Остальных в досье Гильфанова не было, но и Касаткина было более чем достаточно. Подумав, Ильдар созвонился с помощником Магдиева, потом подозвал к себе старшего из пасшихся во дворе охранников, дождался, когда подбежит запыхавшийся пресс-секретарь президента, и велел допустить к трупам всех желающих журналистов. Минут на пятнадцать, не больше, потому что пресс-конференция начнется уже через полчаса, в десять, и там Магдиев скажет, кто был организатором чудовищного преступления.
Когда Гильфанов вышел за ограду, Летфуллин сидел на том же стульчике, аккуратно массируя правую бровь.
— Добрый день, Айрат Идрисович.
Тот вскинул голову, опять беззвучно охнул, приподнялся и молча сунул Ильдару ладонь. Настроение у Летфуллина явно испортилось — при сотрясении мозга обычное дело. Поэтому Гильфанов поспешил сдержанно, но душевно поблагодарить Айрата Идрисовича, который, простите бога ради за патетику, сейчас спас если не все, то очень многое.
Летфуллин скривился — чуть-чуть, чтобы опять голову не дернуло, — и махнул рукой.
— Нет, Айрат Идрисович, — сухо сказал Ильдар, — вы так не машите. Я понимаю, что это для казенных учебников фраза: «Он спас президента». Но во-первых, вы действительно спасли. И в любом случае попали в историю. А во-вторых, даже не в президенте дело. Вы же понимаете, что вот этой акцией дело не ограничивается. Грохнули бы Булкина, понеслось бы — чрезвычайное положение, прямое президентское, ввод войск, без вести пропавшие, а потом ликвидация республики… Ну, мы об этом говорили. И один ваш звонок вот этот общий беспредел притормозил.
— Только в следующий раз на меня не надейтесь, — мрачно сказал Айрат (но Ильдар видел, что незамысловатая лесть подействовала — журналисты они ведь как дети). — У меня телефонов больше нет, так что звонить нечем.
— Ну, телефон мы вам купим, — сказал Ильдар с улыбкой.
— А ухо? — осведомился Летфуллин, неудобно, правой рукой, дотронувшись до багряной ушной раковины и тут же отдернув пальцы.
— Да что скажете, — с готовностью сказал Ильдар. — Хоть два, и совсем как настоящих.
— Ага. И еще силиконовую грудь и самотык на кремлевской батарее, — пробурчал Айрат. — И, как Мату Хари, в тыл противника забросить. Чтобы вербовать агентуру, невзирая на пол.
— Айрат Идрисович, не говорите об этом вслух, — серьезно попросил Гильфанов. — Кругом враги, а вы, извините, разбалтываете стратегический план федерального значения.
Летфуллин кивнул, показывая, что оценил шутку, осторожно повертел головой и сказал:
— Ну ладно. Этого, в общем, следовало ожидать. А дальше что будет, как думаете?
Гильфанов пожал плечами:
— Да я, честно говоря, в растерянности. Мы ведь исходили из чего? Из того, что сначала Москва сформирует антимагдиевскую оппозицию. Потом перекроет все крантики. Потом устроит взрывы или вооруженные налеты в соседних регионах и покажет на татарский след. Потом пригрозит вторжением. И начнет его, когда Танчик скажет «Но пасаран». Ну, и Танчика заодно попытается убрать или арестовать, а они, видите, с конца начали. Так что теперь возможна любая последовательность. Если, конечно, мы с вами Придорогина правильно просчитали.
Они просчитали неправильно. Это выяснилось уже через четыре часа.
Так нет, найдем же, блин, куда вести войска.
Алексей Хрынов
— Значит, пятая колонна, — сказал Придорогин.
— Да какая колонна, — с легкой усмешкой ответил Обращиков. — Портик. Да и то фальшивый. Пара актеров, теннисист и еще несколько каких-то… Не пришей кому рукав, в общем. Ну, вспомнили, что татары. Ну, обратились к общественности. Марат Баширов мальчик красивый и пару девочек с мокрым передком сагитирует легко. А мы других татар, поумнее, подключим — и побольше. Вон, когда письма против перевода татарского на латиницу и против Магдиева делали — по сотне подписантов махом находили.
— Потом по десять от своей подписи отказывались, — напомнил президент.
— Ну, не по десять, допустим. А если бы даже и по десять, — все равно статистика в нашу пользу.
— Ложь, гнусная ложь и статистика.
— Олежек, — помолчав, сказал Обращиков. — Ты в голову-то не бери…
— В жопу, что ли, брать? Ладно. Прости, дядя Вася. Не надо меня лечить. Что там твои передают?
— Олег, у нас же полный сайленс в эфире, — сказал Обращиков, которому настроение Придорогина совсем не понравилось. — Сейчас сколько? Одиннадцать? Ну, в основном все должно уже срастись. Посмотрим?
Президент молча включил телевизор. Через десять минут Обращиков проклял все на свете — и особенно свой юркий язык, сболтнувший о телевизоре. Но кто мог ожидать столь богатой непрухи?
Глава ВГТРК Благодаров делал все, что мог. И делал вполне качественно, особенно с учетом того, что работать приходилось без оглядки на кураторов — об этом час назад попросил его сам Обращиков, ехавший в Кремль. Обреченная складочка на лбу ведущего была почти незаметна, и смягченность всех сюжетов, посвященных казанскому инциденту, в глаза практически не бросалась. Но с прямым эфиром из Казани Благодаров явно перестарался.